Я НИКОГДА НЕ МЕЧТАЛ О КИНОКАРЬЕРЕ

Надо сказать, что я никогда не стремился ни в какое кино, никогда не готовился сниматься, всю жизнь держал себя за крупного русского поэта, а никаких актерских замашек у меня не было. Первое стихотворение написал в 14 лет под влиянием большой принципиальной любви в пионерском лагере. Стихотворение начиналось замечательными строчками:


Сегодня я тоскую по любимой,
Я вспоминаю счастье прежних дней.
Они, как тучки, пронеслися мимо,
Но снова страсть горит в груди моей.

О кинокарьере же я никогда не мечтал и не стремился к тому, чтобы лицедействовать на сцене или принимать участие в кинокартинах. Есть люди, которые с ранних лет считают, что рождены специально для сцены, у них есть на это талант, они с юных лет начинают заниматься Шекспиром, в своих помыслах ниже Гамлета не опускаются: у них очень ясный путь в жизни. Ну а я никогда этим не занимался, и все связи мои с высоким искусством были очень маленькие.

Единственная роль, которую я сыграл во время службы в армии, была роль шпиона в пьесе, вычитанной, по-моему, из брошюры «Лопата – друг солдата». В конце таких брошюр очень любили печатать короткие, назидательные, с несложным сюжетом сочинения.

На сцене в помещении хозяйственной роты, откуда по случаю праздника были вынесены двухъярусные койки, стоял забор из штакетника, олицетворявший государственную границy. Я как шпион был одет во все штатское, в темных очках, что само по себе уже является непременным признаком шпионства. Я должен был этот забор перелезть. Как говорили (сам я себя со стороны не видел), с ролью справивился. Это было моей единственной связью с большим искусством актерства, не считая другой – когда я сидел однажды в бане недалеко от артиста Рыбникова. Все. Больше никаких связей с большим киноискусством не имел.

Однажды в 1965 году с киностудии Мосфильм мне позвонил режиссер Марлен Хуциев и предложил сняться у него в кинокартине. В то время полагали, что непрофессиональные актеры будут работать лучше чем профессиональные. В свое время уже было подобное движение «Ударники – в литературу». Считалось, что тот, кто больше нарубает угля, тот лучше и сочинит книгу.

Я приехал на Мосфильм с единственной целью – выяснить, чья это шутка, кто меня разыгрывает и как вообще отомстить юмористу. Я действительно думал, что это розыгрыш, потому что никак не мог сопоставить великие ценности мирового киноискусства со своей скромной персоной. Я приехал на студию и вдруг увидел, что ходят какие-то люди, курят американские сигареты, стоят осветительные приборы, камеры, бродят киношники и говорят страшным языком богемы. Ну, мне, в общем, ничего не оставалось делать, как мобилизовать свой духовный мир.

Выяснил, что все очень серьезно. Оказалось, что Марлен Мартынович Хуциев увидел меня на одном из моих концертов и пригласил сниматься к себе в картину «Июльский дождь». Марлен Мартынович был моим первым учителем. Я узнал массу новостей, начиная от высот актерской игры, которую пытался постичь, и кончая недоразумениями вроде того, когда пьяный гример вместо седины налил мне на голову лак для зубов и меня мыли в течение двух часов. Ну разве только сырой нефтью не мыли, а всем остальным отмывали.

Втайне я решил написать книгу об актерском труде, который я стал оглядывать изнутри. Он оказался совершенно другим по сравнению с тем, каким он кажется с обложек журналов «Советский экран» и «Искусство кино». Он оказался очень черным, очень черствым, очень боевым и чрезвычайно тяжелым в смысле физического труда.

Я снялся, как сам считаю, в двух хороших картинах – в фильме Марлена Хуциева «Июльский дождь» и в фильме замечательного режиссера Ларисы Ефимовны Шепитько «Ты и я». Фильм этот малоизвестен, потому что, когда он был закончен, вызвал очень жаркие, если не сказать хуже, споры, закончившиеся трижды трагедией: двух главных создателей этой картины уже нет среди нас. Трагедийна и судьба картины: в итоге борьбы она получила третью категорию (ниже уже оценок нет). Правда, в тот же год, посланная на Венецианский кинофестиваль, она получила приз «Большого золотого льва». Но это не от «происков», а потому, что картина действительно в каком-то смысле опередила свое время и была снята киноязыком, который мы, может быть, только сейчас, через десять лет, признали современным.

Играл я и военных, – сыграл одного генерала (сам я вообще по званию старший сержант). Сыграл одного прораба, правда, чем они занимаются, я до сих пор не представляю себе, но он был жулик – какие-то моменты в душе откликнулись на эту роль. Говорят, что сыграл хорошо.

Снялся я и в двух широко известных фильмах. Первый из них – «Красная палатка», – такое, так сказать, советско-итальянское шоу на льду, где я принимал участие в северной экспедиции, организованной специально для съемок этого фильма.

Это фильм об экспедиции Нобиле в 1928 году. Вы помните, что генерал Нобиле полетел в 1928 году на Северный полюс на дирижабле, скинул туда крест и знамя, освященное Папой римским, но на обратном пути отклонился от курса в связи с тем, что экспедиция была организована фашистской миланской газетой «Ла темпо», и Нобиле надеялся открыть хотя бы маленький островок в неизведанном участке Северного ледовитого океана, чтобы назвать его Остров Муссолини и тем самым морально оправдать свою экспедицию. Но на этом пути его подстерегла буря, дирижабль его разбился, они остались на льдине, и спасли их советские моряки на ледоколе «Красин». Вот такая история была в 1928 году.

Мне там была предложена роль чеха: единственный иностранец в этой экспедиции был чех – профессор в то время, а в настоящее – академик Бегоунек. Он живёт и ныне в Праге. Я с ним переписывался. Кстати говоря, было очень интересно переписываться с человеком, которого ты изображаешь.

Фильм этот решено было сделать так называемым «копродакшен» – абсолютно полное совместное участие. Два директора – итальянский и советский, два оператора – итальянский и советский, рубли и лиры, две команды артистов. Ну, надо сказать, с ихней стороны были представлены неслабые силы! Роль генерала Нобиле играл артист Питер Финч, который снялся более чем в ста фильмах, очень опытный актёр, хороший человек, миллионер, симпатичный мужик с довольно интересной судьбой. Кроме «Красной палатки», снимался в двух картинах, которые демонстрировались у нас – это «Процесс против Оскара Уайльда» и «Дорога без конца». В обоих картинах он играл главные роли. Очень часто он любил рассказывать, что сбил за время войны четыре самолёта: два – совершенно точно – японских, один – неизвестной принадлежности и один – английский. И его брат – герой битвы за Англию, весь в крестах – всегда говорит: «Как хорошо, Питер, что я никогда не пролетал над твоей пушкой, ты обязательно меня сбил бы».

Пол Скоффильд хотел играть Амундсена, но отказался, объяснив Калатозову, что он является председателем европейского профсоюза актеров, поэтому на эту роль согласился Шон Коннери. Он играл Джеймсов Бондов в семи известных фильмах. Порвал, правда, с этим «бондизмом», отрекся от него в печати. Это прекрасный актёр. Один из очень немногих актёров в мире, который заплатил гигантские деньги за то, чтобы быть первым в титрах любого фильма, в котором он снимается. Даже если он играет маленькую эпизодическую роль, он обязательно будет первым в титрах – это престижно и очень важно.

Во время съемок фильма произошли чехословацкие события, которые разбили нашу совместную работу. Питер Финч и многие другие актеры собрали прессконференции, кто в Лондоне, кто в Риме, сжигали и рвали договора, которые они заключили, с Калатозовым, но это не помешало им через три месяца не моргнув глазом явиться в Советский Союз и продолжать начатую работу.

Снималась в нашей картине также небезызвестная девушка по фамилии Клаудия Кардинале. У нас ее в группе звали просто Клашка – так по-простому, по-домашнему.

Ну а с нашей стороны были представлены Донатас Банионис, Никита Михалков, Отар Коберидзе, Юра Соломин («Адьютант его превосходительства»), Боря Хмельницкий с Таганки, Гриша Гай, Эдик Марцевич и я.

Мы все собрались на льду Финского залива, в доме отдыха кинематографистов «Репино», чтобы начать большую двухгодичную работу над этим кинобоевиком. Все разговоры советской части артистов сводились к вопросу: кто же кого переиграет? У нас система Станиславского, у них – капиталистическая. Как все это состыкуется? Надо сказать, что в первый же день стала происходить смычка между советскими и иностранными актёрами, ведь так просто, с бухты-барахты, не пойдёшь к камере и не начнёшь создавать духовные ценности, тут всё же надо познакомиться.

Разбили, как при спуске корабля, бутылку шампанского (о штатив киноаппарата), а потом с той же целью разбили бутылку итальянского «Мартини» – к крайнему, надо сказать, неудовольствию советской части артистов.

Вдруг советскую часть артистов постигает невиданное сообщение, что весь фильм будет сниматься на английском языке. Это не вызвало никакой бодрости у артистов наших, потому что многие не только не знали английского языка, но и в своем-то родном не очень хорошо разбирались – в различных спряжениях и склонениях. Связано это было с тем, что в англоговорящих странах очень щепетильно относятся к артикуляции губ на экране. Это мы как-то терпим, когда раскрывается рот, а идет шипящая. Мы с этим как-то миримся. Они не могут смотреть такие фильмы. Они не дублируют иностранные фильмы вообще. Если они покупают иностранную картину, то пишут только субтитры. Поэтому для того, чтобы хотя бы приблизительно артикуляция совпадала с тем, что будет озвучиваться, была такая просьба – играть на английском языке. И черновую фонограмму писать тоже на английском языке.

В первый съёмочный день решено было снять такой эпизод. Разбился дирижабль, все уцелевшие подползают друг к другу, и итальянский механик Чечони, у которого сломана нога, должен был подползти к генералу Нобиле, обнять его за ноги и произнести одну фразу: «General, give me the pistol» («Генерал, дайте мне пистолет») – потому что он считал, что положение ужасное и нужно стреляться. Отар Коберидзе играл Чечони. Отар Коберидзе получил эту фразу – «General, give me the pistol» – за четыре дня до начала съёмок. Ему на листе бумаги наш переводчик Валера Сервинский написал: «General, give me the pistol», а ниже написал, как это звучит по-русски. Отар не расставался с этой бумажкой ни при каких манёврах, беспрерывно сверял текст, наконец через два дня он что-то там написал по-грузински.

Он проявил невероятное усердие в изучении этого текста. И вот наступил тот роковой день, первый съёмочный. Съехалась масса народа, прилетели люди из Штатов, из Франции, из Европы, из Японии, потому что всё-таки – международная картина. Порепетировали, всё вроде хорошо. Наконец, Калатозов даёт команду: «Мотор!» – и Отар Коберидзе – мужчина, если кто его помнит, невероятной физической силы, исключительно здоровый человек, красивый грузин, – выпучив свои налитые почему-то кровью прекрасные грузинские глаза, с невозможной силой обнял довольно тщедушного Финча, у которого, кажется, хрустнули его валютные кости, и, выпучив глаза, дико закричал: «Женераль, гив ми сигарет!» (Тут, говорят, сработала подкорка, потому что «стреляли» американские сигареты, а слово «пистол» забылось.)

Должен вам сказать, что съемка возобновилась только через час, когда народ поднялся со льда, поскольку эта фраза мгновенно всех уложила на лед. Стали снимать второй дубль. Но едва Отар, переходя на французский язык, произносил слово «женераль», артисты в кадре теряли серьез, по тем или иным причинам уклонялись от работы.

В общем, с двадцати одного раза в тот день пытались снять этот крохотный эпизодик. Но так серьеза никто и не приобрел, хотя предпринимались исключительно мощные попытки: ходили обедать, выпивали, уходили в разные стороны приобретать серьез к торосам.

Есть такое актерское шаманство, когда актер уходит куда-то в сторону. Эдик Марцевич у нас обычно этим занимался. Он Гамлета, правда, играл, на этом и свернулся.

Ну, в общем, никто ничего не приобрел, так этот эпизод и не сняли. Потом пытались снять его через неделю. Тоже ничего не сняли. И сняли потом его уже монтажно: Отара сняли с чужими ногами – в одном месте, а Финча с его реакцией – совершенно в другом.

Первый съемочный день наложил отпечаток на всю двухлетнюю эпопею, которая вылилась в смену подобных ситуаций, различных забавных случаев и моментов.

За время съемок этой кинокартины, как это часто бывает, было истрачено гораздо больше денег, чем на саму экспедицию Нобиле. Для меня картина была интересна тем, что она снималась в очень многих местах, и мне как журналисту было весьма любопытно их увидеть. Она снималась в Москве, в Ленинграде, на Острове Врангеля, на Шпицбергене, в Риме, в Неаполе. Везде было интересно побывать, посмотреть жизнь в этих местах.

Одной из прекраснейших была поездка на Землю Франца-Иосифа. Наняты были (зафрахтованы, говоря по-морскому) два корабля: дизель-электроход «Обь» – ветеран антарктических экспедиций, и ледокол «Сибиряков», который играл роль ледокола «Красин», потому что старый ледокол «Красин» сам пошёл на ложки-вилки, а «Сибиряков» более-менее его напоминал. И эти два корабля отправились вместе с артистами, со всем киноскарбом на Землю Франца-Иосифа.

Когда мы отплыли, то все собравшиеся на борту актеры выяснили, что получили от своих женщин – жен, матерей, детей, тещ, знакомых девушек – совершенно стереотипные задания: привезти из Арктики не какую-нибудь дурацкую коллекцию камней, никому не нужную впоследствии, а вещь, необычайно нужную в домашнем хозяйстве, – не что иное, как шкуру белого медведя.

Наши женщины считали, что эти шкуры там просто разложены на побережье. Нужно лишь не забыть нагнуться и взять. Но еще на подходе к Земле Франца-Иосифа мы выяснили, что белый медведь – зверь вымирающий, стрелять в него нельзя. Мы узнали также, что он типичный хищник, не держит человека за царя всего живого, а держит, скорее, за такой ходячий бифштекс. Поэтому вопрос о шкурах отпал сам собой.

Мы работали два с половиной месяца на Земле Франца-Иосифа. Была масса приключений, видели огромное количество живности. Стоишь, работаешь на льду, а буквально в пяти-семи метрах от тебя высовываются моржи с запорожскими усами, которые сейчас очень популярны среди вокально-инструментальных квартетов. Любопытствуют на очень хорошую съемочную технику. Тюлени, масса птиц... Медведей не видели.

Впрочем, я не вполне прав: один медведь на нашем корабле был. Дело в том, что в картине предполагался эпизод, в котором полярник Мальгрем убивает медведя и мы его потом едим. Правда, медведя мы «съели» раньше, еще на льду Финского залива в Ленинграде, где под шкуру медведя закладывали куски вырезки, обмазанные малиновым вареньем. Народ их, разумеется, съел, хотя многие потом болели.

«Убить» же белого медведя нужно было в Арктике. При этом медведь должен был изображать разные действия: ходить, поднимать лапы, корчиться... Настоящий белый медведь этого сделать не мог. Поэтому на роль белого медведя был выбран один из моих друзей-альпинистов, к тому времени, надо сказать, большой руководитель. Его вызвали на палубу, и режиссер сказал ему:

– Слушай! Померь-ка шкуру белого медведя.

Шкуру эту вынесли четверо рабочих: она весила семьдесят пять килограммов, причем только голова – двадцать пять!

Альпиниста зашнуровали в шкуру и легкими пинками дали понять, что нужно идти. Он немножко походил по палубе. Затем шкуру расшнуровали, товарищ вылез из нее, вынимая клочья шерсти изо рта. Режиссер подытожил:

– Хорошо. Утверждаю на роль, только над образом нужно поработать.

Вот такой медведь у нас на корабле был. Настоящих же медведей мы не видели.

Правда, когда мы пришли на старую законсервированную зимовку на острове Гукера и там вся команда нашего корабля обедала, вдруг раздались дикие крики. Все бросились на правый борт. Действительно, идет медведь милях в полутора от нас. Стали ему подавать различные знаки, лозунги выбрасывать. Но медведь никаким образом не прореагировал, даже не повернув в нашу сторону головы.

И вот однажды у острова Джонсона мы были прижаты большим ледяным полем: ни «Сибиряков», ни мы не могли никаким образом двигаться, несмотря на жуткие усилия, приложенные машинными отделениями. А надо сказать, что у господ артистов начинался в то время театральный сезон. У нас на борту был такой Григорий Иваныч Гай, прекрасный актер из Ленинграда, из товстоноговского театра. Он, когда еще взошел на борт «Оби» в Мурманске, сказал Калатозову: «Михал Константиныч, у меня второго сентября спектакль “Мещане”, и если я не явлюсь, меня Товстоногов уволит». На что Калатозов ему ответил: «Грыша, о чём ты гаварышь, пятнадцатого числа мы отправим тебя, еще в Сочи отдохнешь перед сезоном». И вот как раз второго сентября мы сидим у острова Джонсона, в так называемом «музыкальном салоне». Название очень высокое, но на самом деле – небольшая комнатушечка. И динамик над головой висит, идет трансляция «Последних известий» из Москвы, и диктор так очень мягко говорит: «Сегодня спектаклем «Мещане» открылся сезон...» И Гриша Гай заплакал, встал и громко сказал: «Остановите пароход, я сойду!!!»

Это очень грустная шутка, потому что мы и так стояли. Шли разговоры, что обколоть нас некому и что мы здесь простоим до декабря. Настроение было очень печальное у всех, по этому поводу происходили различные творческие, я бы сказал, исключительно-сильно-творческие встречи. После одной из таких встреч, в районе пяти часов утра, я поднялся наверх покурить на свежем воздухе. Туман, очень светло – и вдруг смотрю, прямо подо мной стоит полуторагодовалый, килограмм на пятьсот, медведь, и смотрит на меня, а я смотрю на него. Вижу: трап у нас спущен на лед. Думаю, не дай Бог, скотина, залезет на корабль, неприятности будут. Я, значит, пошёл подбирать этот трап, поднял его на метр и быстро-быстро побежал вниз к ребятам. Говорю: «Медведь». Кто мог стоять на ногах, те побежали на верхнюю палубу и стали с этим медведем всячески забавляться. Артисты! Кто там ему носики показывает, бутылку чешского пива на верёвке спустили. Выбежал на эти крики и артист Никита Михалков, он у нас тоже снимался, играл роль пилота Чухновского. Мы стояли у кормы, с этим медведем беседовали, и вдруг видим, что Никита спускается вниз по трапу, неся в руках открытую банку сгущеного молока. А медведь стоял к нему, как говорится, спиной. Никита прошел метров двадцать и поставил банку на лед. В это время медведь оглянулся. И, конечно, неравенство было большое, потому что медведь ведь гораздо трезвее, чем Михалков. Медведь совершил первый прыжок, около девяти метров. Ну, Никита тут, как спортсмен-разрядник, бросился быстрее собственного визга на трап, медведь – тоже, но когти у него соскользнули.

Так мы чуть было не потеряли своего верного товарища... Но это оказался просто первый разведчик, потому что к утру этих медведей меж нашими кораблями гуляло восемнадцать человек, или штук, смотря как их считать. Они пришли со знакомыми, со своими семьями, с детьми. У них, конечно, гульба, а у нас – план, нам снимать кинокартину нужно, создавать художественную ценность. Пытались их прогнать разными способами: корабли гудели, мы свистели, стреляли из ракетниц. Говорят, что зверь боится огня. Ерунда всё это, ничего они не боятся. Они у себя дома живут, это мы – в гостях. Единственное, чего медведи боялись, так это нашего вертолета.

С нами работал на «Оби» прекрасный пилот, заслуженный летчик-испытатель РСФСР, Герой Советского Союза Василий Петрович Колошенко, единственный из вертолётчиков, который согласился с нами работать, потому что площадка на «Оби» сварена маленькая, для вертолёта, – 16 на 22, а МИ-4 требуется 50 на 50. Он поднимал свой вертолет и, низко летя, этих медведей куда-то загонял в тьмутаракань, в туман этого острова. А последним бежал «парень», который все время пытался по баллону ударить лапой. Как только медведей отгонят, так в большом темпе на льду оказываются артисты в гриме, осветители, операторы, режиссура – очень быстро идет работа. Рядом стоит на торосе ассистент наш Артур, который иногда меланхолично объявляет в мегафон: «Группа медведей – 150 метров». Это как-то исключительно подбадривало, и работа шла без всяких задержек.

Но все-таки нам повезло, ветер сменился, ледяное поле от нас отогнал, мы вышли на чистую воду и снова стали продолжать работу.

И вот не будь после этого суеверным, если в последний съемочный день снимается финальный кадр картины – тринадцатого числа, в понедельник. Мы все спускаемся на лед. На льду такую сцену нужно снять: зимовщики почти умирают, лежат, и вдруг видят – на горизонте – идёт советский ледокол «Красин». Все шло хорошо. Быстрый дрейф, льдины трутся друг о друга, картина внушительная. И тут происходит раскол льдины – впечатление довольно любопытное. Звук – как будто разрывают старое полотно, даже не полотно, а холст, на котором нарисованы в двадцать первом году два лебедя на фоне замка под луной. Довольно резкий звук. Причем раскол происходит под Юрой Соломиным, который в это время спит. Он спит на медвежьей шкуре после очередной «творческой встречи», и когда у него ноги свесились в пропасть, то он, не проснувшись, как собака, их просто подтянул к себе и продолжал спать. Это был единственный человек, который не обратил внимания на происшествие. Все остальные – кто встал на четвереньки, кто сел. Я лично сидел до этого на ледорубе.

Но смешное еще заключалось в том, что, когда происходит раскол, каждый осколок приобретает свой центр тяжести, и очень часто при этом льдины переворачиваются. Ну, к счастью, с нами рядом стояли два корабля, на которых тут же сыграли шлюпочную тревогу. И буквально через семьдесят минут первая шлюпка, с божьей помощью, была спущена. Я служил в рядах Советской Армии, вообще прошел большую школу жизни, но таких выражений, которые употреблялись при спуске шлюпок, не слышал отродясь. Причем там почему-то в основном шуровали топорами, разрубая какие-то многочисленные безумные канаты.

Мы все перебрались на борт нашего корабля и поклялись больше никогда не спускаться на лед, но, конечно, не сдержали этого обещания, потому что уходило время, нам нужно было уплывать, а в тот же день мы должны были снять один план. Была на льду сделана декорация несколько дней назад, но она отдрейфовала от нас мили на три. Нас на вертолете перекинули на эту декорацию, а потом вертолет полетел за операторами. Но когда мы на этой декорации остались, пришел большой снежный заряд, началась метель, и мы остались одни в тех условиях, в которых жили нобилевцы настоящие. Сначала стали шутить, поговорили про то да се. Потом стали скучать. Час прошел. Снег валит. Мы неизвестно куда плывем. Корабля нашего не видно. Никого нет. Юра Соломин разыскал ириску в кармане своего костюма, но потом все стали глядеть на меня и намеки делать, что в английском флоте, дескать, съедают самого толстого первым... В общем, так веселились мы четыре часа на этой льдине, потом чуть развиднелось, прилетел вертолет, забрал нас. Ничего не сняли.

В фильме «Красная палатка» была снята такая сцена. На льдине сидят зимовщики, прилетел самолет, не увидел их в тумане и улетел. Они слышали его гул, поняли, что их ищут и не нашли, настроение у них очень плохое, и по режиссерской мысли они должны были спеть что-то такое, что находилось в полном контрасте с их настроением, какую-то веселую песню. Так как они все были итальянцы, была выбрана итальянская песня. Потом, будучи в Италии, я однажды – надо сказать, в общественном месте – решил продемонстрировать, что не только большой лингвист-полиглот, но еще и кое-что знаю из итальянского фольклора. Только я спел первую музыкальную фразу, даже без всяких слов, как люди вокруг меня встали все и сразу отодвинулись. Только впоследствии я выяснил,что в нашем фольклоре, включая «Гоп со смыком», даже нет аналога такого содержания, которое заключено итальянцами в эту песню. Просто близко ничего не лежало. Я на эту, значит, музыку написал слова про нашу киносъемочную группу. Такая небольшая шуточная песня. Там есть два иностранных слова, я их переведу. Первое слово «парапонцы-понцы-по» не переводится на русский никак, вроде «три-та-ту». А вторые слова – «Даме ля ме бьендина, даме ля ме бьен да» означают: «Давай-ка еще раз, блондинка, давай-ка еще раз». Очень простой перевод...

Что касается второй знаменитой картины – «Семнадцать мгновений весны», то она была несколько иного сорта, юмора на съемках было мало. Картина снималась очень долго, и отношение во время съемок к материалу у артистов было довольно разное. Но картина смонтировалась, вроде получилось ничего.

В этой картине я сыграл роль Бормана. Должен сказать, что я испытывал большие колебания по этому поводу, но мои уговариватели имели много интересных аргументов, кроме, конечно, внешнего сходства, потому что я никак не мог себя сопоставить с этой фигурой: я все-таки имею высшее образование...

Первый отзыв о картине мы получили от учреждения, от которого вообще не собирались получать никаких отзывов, – из МВД. Нам сообщили, что во время проката этой картины по телевидению во всей нашей стране достаточно резко сократилось число всяких неприятностей, безобразий, связанных с распитием винно-водочных изделий, дорожно-транспортных происшествий и т.д. То есть народ в полном составе сидел и смотрел в ящик.

Прокатывалась эта картина и за границей, в странах Восточной и Западной Европы. Следствием проката этой картины в ФРГ была открытка, полученная Олегом Табаковым к Рождеству: «Дорогой герр Табаков. Мы Вас благодарим за то, что Вы с такой любовью исполнили роль нашего незабвенного дяди Вальтера. Семья Шелленбергов». Олег сначала гордился этой открыткой, а потом как-то быстро ее спрятал.

Я довольно долгое время не снимаюсь в кино по нескольким причинам. Прежде всего по причине большой занятости в других сферах жизни. Кроме того, существует в искусстве инерция мышления: в основном предлагают играть различных пытателей, начальника концлагеря – замечательная роль! главаря банды – изумительно! Я отказываюсь, поскольку это не мой заработок, я на хлеб этим не зарабатываю и счастлив, что могу свободно выбирать.

Всего же я снялся в восемнадцати картинах в свободное от работы время, беря на производстве отпуск за свой счет.

1979