Имя: Пароль:
Вход
 Новости
    События
    Анонсы
    Обновления сайта
 Творчество
    Песни и стихи
    Журналистика
    Проза
    Кино
    Рисунки
 Биография
    Автобиография
    Биографическая хроника
 Фотогалерея
    Фото разных лет
    Семья, армия, институт
    Концерты, выступления
    Друзья, горы
    Юбилейный концерт 2004 г.
    Концерт 2005 г.
    Концерт 2015 г.
 Конкурсы
    Конкурс стихов
 Общение
    Гостевая книга
    Опросы
    Обратная связь
    Форум
 Пресса
    Статьи о Ю.Визборе
    Интервью с Ю.Визбором



 Сайт открыт: 20 июня 2004 г.

 К-во просмотров: 18358606
 
Искать на Озоне




Хостинг от Зенон Хостинг от ZENON


Rambler's Top100





 





 
Творчество => ЖурналистикаНа главную страницу официального сайта Юрия ВизбораНаписать письмо

 

Статьи, очерки, фельетоны

 Название Год Жанр
 РЕПШНУР-ВЕРЕВОЧКА 1959 Фельетон
 ЛЕГЕНДА СЕДОГО ЭЛЬБРУСА 1968 Очерк
 НИ ПРИ КАКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ 1972 Очерк
 ПЕСНИ ДЕЛАЕТ ВРЕМЯ 1975 Полемические заметки
 СТАРЫМ ПУТЕМ... 1980 Статья
 ОН НЕ ВЕРНУЛСЯ ИЗ БОЯ 1980 Статья
 ПАМЯТИ ВЛАДИМИРА КРАСНОВСКОГО 1983 Статья
 КОГДА ВСЕ БЫЛИ ВМЕСТЕ... 1983 Статья
 ФОРМУЛА ВРЕМЕНИ 1984 Статья

ПАМЯТИ ВЛАДИМИРА КРАСНОВСКОГО

...Тогда считалось, что "край" - правый или левый крайний - должен быть обязательно маленького роста, как динамовец Василий Трофимов по кличке Чепец, или Владимир Дёмин из ЦСКА, или Алексей Гринин. Значит, край должен был быть "шариком", а защитник "лбом", как Сеглин или Крижевский. И Володя, словно выполняя какое-то тайное указание, неизменно играл на правом краю, а я, хоть не был особым "лбом", играл всегда центра защиты. На пыльных проплешинах и задворках стадиона "Динамо" или СЮПа мы выступали со своим мячом (что особенно ценилось: хозяин мяча при неблагоприятном счете мог запросто забрать мяч и унести, произнеся: "Мне уроки делать"). Ловкий Володя знал три-четыре финта, страсть как любил водиться у себя на краю, будто целью футбола была обводка защитника, а не добыча гола. Когда же мы стали играть посерьезней, самозванные тренеры противников уже нашептывали своим защитникам, глазами показывая на Володю: "Вот этот краек шустрый...". В классе в то время Володю звали Баки, он отпускал длинные височки, и они очень "пушкинили" его большую голову с ранними залысинами и веселыми добрыми глазами. Потом однажды на уроке у зверского учителя английского языка Михаила Семеновича Зисмана (он так заставлял нас учить, что получавшие у Зисмана тройку в аттестате не моргнув глазом поступали в языковые вузы) Володя спутал слова и заблудился в бесхитростном слове "мэп", которое означало не более, чем "карта". Весь класс смеялся, глядя, как Володя пытается вытащить ноги из глубин этого слова, засмеялся даже Зисман, однако вкатил Володе "пару" и дал при этом подзатыльник. Строг был. С той поры за Володей укрепилась кличка Мэп и пристала к нему так плотно, что прошла через всю его жизнь. И уже кричали на дворовых футбольных площадках между Белорусским и Бегами: "Мэпа держи, вот того крайка!" И это слово - плотное, маленькое, как шарик, и Володя сам - плотный, невысокий, крепенький - они так сжились, что уже на первом курсе редкомужчинного пединститута все знали, что на литфак поступил какой-то то ли Мэп, то ли Мэн - футболист, гитарист и артист. И все это было правдой. Потому что, кроме того, что он гонял мяч, Володя еще знал, кем он будет, кем хочет быть. Он должен быть и будет артистом. Тогда причем же здесь пединститут? А вот причем: Володей руководила прекрасная и наивная мысль - получить образование настоящее, которого театральные вузы не дают, поработать в школе в провинции, узнать жизнь и с этим знанием придти на сцену. В то время, пока мы крутились между обвинениями друг друга в гениальности и альпинизмом-волейболом-туризмом, пытаясь одновременно совместить пятнадцать жизней, Володя методично и страстно шел к своей цели. Его учителем был Станиславский, кумиром - Б. Ливанов, он любил по-настоящему Пушкина и Гоголя - тогда, когда мы их любили, но все же "сдавали". Володя в невеселые времена начала пятидесятых буквально сам создал в институте театральный кружок, который впоследствии, через много лет стал, поскучнев, торжественно называться студией - со штатным расписанием и казенными финансами. Володя был душой и главным двигателем опаснейших в те годы мероприятий - институтских "обозрений", которые сочиняли мы сами и сами в них играли. Мы бросались в разные стороны, Володя шел только в одну и строго вперед. Даже в походах по Северу и Кавказу, когда сентиментальные наши девушки то и дело останавливались и восклицали - ах, пейзаж! ах, закат! - Володя днями мог бубнить мне в спину сцену: "- Достойнейший сеньор! - Что скажешь, Яго?" - или читать совершенно без ошибок "Моцарта и Сальери". При неприкрытом свете электроламп в казарме радиороты, где стены были по февральскому времени покрыты толстой изморозью, он ночами напролет, когда мы сиживали на боевой связи, раскладывал передо мной одним - другой аудитории, к сожалению, не было - смысл или варианты сцены с Ноздревым. Печь, раскаленная каменным углем, зловеще синела дьявольскими огоньками, за окном в свете прожекторов неслась пурга, и Володя, несмотря на погоны младшего сержанта, выглядел как архангел Искусства, только что спланировавший с небес. В нем была настоящая Вера, вот что в нем было.

Вокруг Володи так или иначе формировалась вся внештатная, самодеятельная жизнь нашего института, в том числе и песенная. Самоучка-гитарист, он обучил гитаре меня, Аду Якушеву, Иру Олтаржевскую, с его легкой руки гитарой стали заниматься Юра Коваль, Борис Вахнюк, Юлий Ким. Знаменитый режиссер Петр Фоменко играл в наших ансамбликах (Красновский - гитара, иногда - барабан, Визбор - бас-балалайка, Фоменко - скрипка). Юрий Ряшенцев, Максим Кусургашев, Семен Богуславский писали на музыку Володи или Володя писал на их стихи. Володя не просто "стоял у истоков", он был одним из зачинателей самодеятельной песни в том свободном виде, в каком она существует как явление народного искусства. Он был естественным учителем нас, естественно нуждавшихся в учителе.

Не было человека в моей судьбе, который оказал бы на меня большее влияние, чем Володя. Он научил меня любить музыку, песни. В институт, и именно в этот, я поступил только из-за него, поддавшись его нехитрым аргументам. Он, а не мифическая "учительница первая моя", научил меня любить и понимать литературу. Мы добились того, что после института нас распределили работать в Архангельской области вместе, в одной школе. И если я могу сейчас заплакать при звуках "Осенней песни" Чайковского, то это оттого, что в бревенчатой комнате, озаряемой светом идущих с Воркуты паровозов, долгими вечерами Володя разучивал ее, и тихий голос этой мелодии вставал над нами обоими как чудо, и мы часто говорили об этом чуде. Потом нас обоих призвали в армию, и мы попали в один город на севере, в одну часть, в один взвод. Мы с ним все узнавали и узнавали жизнь, дальше уж было некуда, а Володина сцена все отодвигалась куда-то. Но он не сдавался. Уже после армии он много раз пытался поступить в театральный вуз, работая учителем в московской школе, занимался в известной студии у артиста Богомолова (где, кстати, занимался и В. Высоцкий), но не сложилось, не поступилось, время было упущено. Он был странноват, этот толстяк-учитель, не без способностей, конечно, но - старомоден, смешноват, с устаревшей семиструнной (не как у людей - шестиструнной) гитарой... "По части выправки, - говаривал наш командир роты капитан Чудин, большой, мясистый, веснушчатый человек, - Красновский у нас мешковат..." Ну что ж, это было справедливо.

После стольких горьких неудач любой бы опустил руки. Но Володя был Артист, он родился Артистом, чего бы про него ни говорили привыкшие к театральным штампам вузовские приемщики. И он добился своего, стал артистом с гитарой, он не рвался в первачи, у него было свое маленькое, чистое и высокое дело.

За время нашей дружбы мы с Володей говорили обо всем. О смерти только не говорили, хотя и видели ее на севере, в снегах. Жизнь казалась бесконечной, здоровье неисчерпаемым. То парусиновые тапочки были на ногах у Володи, то настоящие кожаные бутсы, то кирзовые сапоги, то новомодные кроссовки, и он все проделывал и проделывал свой любимый финт у углового флага на правом краю, "заваливая" защитника то в одну, то в другую сторону. На здоровье не жаловался. Уколов только боялся, - это еще со школы. Бледнел уже, когда промахивали под лопаткой спиртом, бывало, и в обморок падал. Очухивался, смеялся над собой, не боялся быть смешным. "Настоящий" концертный костюм пошил незадолго до смерти. Стоя перед зеркалом, пошутил - ну, теперь будет в чем в гроб ложиться! Боже мой, так и вышло!

Умер очень славный, очень талантливый, очень добрый человек. Всех, кто встречался на его пути, он заражал Искусством, словно имел при себе тайный шприц. Нас, встретившихся ему, было много. Не все и не всегда понимали, что имеют они дело с Учителем, который учил нас любить Прекрасное в то трудное и сложное время.

1983

 Репортажи   |   Статьи, очерки, фельетоны
Разработка: AlexPetrov.ru
     Copyright © 2004-2019 VIZBOR.RU. Фонд Юрия Визбора. Наследники Юрия Визбора          

1 2 3 4 5 6 7 8 9